Сербия уже находится в предвыборной гонке, Германия вступила в избирательное землетрясение, а между нами только что произошло нечто, что сербские избиратели должны хорошо запомнить. Германия закрывает российское консульство в Бонне, и российские дипломатические и консульские сотрудники, работающие там, должны покинуть страну. Венгрия 8 сентября выслала десять российских дипломатов. Ещё вчера Венгрия Виктора Орбана была главным противником антироссийской политики внутри Европейского союза.
Пришли выборы, Орбан ушёл, Петер Мадьяр пришёл, а несколько месяцев спустя десять российских дипломатов пакуют чемоданы в Будапеште. В то же время в Германии AfD набирает 43,8 процента в Саксонии-Анхальт, а CDU падает до 17,2 процента, тогда как за восемь дней до выборов в Мекленбурге-Передней Померании AfD имеет 38, а CDU — невероятные семь процентов. В Сербии одно исследование даёт СНС 47,2 процента и студенческому списку 31,5, тогда как другое даёт студенческому списку 44,9, а СНС — 35,7 процента. Это не мелкие колебания. Это цифры, которые говорят о том, что политическая почва от Сербии до Германии сдвигается.
Поэтому Сербия до выборов должна получить ответ на вопрос, который больше нельзя объявлять теорией, если немцы начали закрывать российские учреждения и отправлять российский дипломатический персонал домой, а венгры после смены Орбана выслали десять российских дипломатов: будет ли после выборов Сербия тоже выдворять российских дипломатов? Начнём поэтому с Сербии, и именно с цифр, а не с впечатлений. Последний опрос Faktor Plus, проведённый в течение августа и сентября среди 1.200 респондентов, даёт СНС 47,2 процента определившихся избирателей, студенческому списку 31,5, а СПС — 4,9 процента.
Но CRTA в исследовании, проведённом лицом к лицу с 10 по 24 июня на репрезентативной выборке из целых 2.324 совершеннолетних граждан, получила почти противоположный результат среди определившихся избирателей: студенческий список — 44,9 процента, СНС — 35,7, СПС — 3,8. Итак, одно релевантное исследование даёт СНС преимущество в 15,7 процентного пункта, другое — студенческому списку преимущество в 9,2 пункта. Разрыв между этими двумя картинами Сербии составляет почти 25 процентных пунктов. Это означает, что каждый, кто сегодня утверждает, что знает результат будущих выборов, либо не понимает исследований общественного мнения, либо пытается создать политическое впечатление.
Но существуют цифры, которые говорят о чём-то более глубоком, чем вопрос о том, кто сегодня получил бы сколько мандатов. IRI получил почти математически разделённую Сербию: 49 процентов граждан хотят перемен, 48 процентов — стабильности и преемственности, тогда как студенческие протесты поддерживают 42 процента, а выступают против них 41. CRTA одновременно обнаруживает, что поддержка протестов составляет около 60 процентов, что 62 процента граждан обеспокоены применением полицейской силы против демонстрантов и что значительная часть общества не доверяет функционированию институтов.
Что говорят нам эти цифры? Не то, что Вучичу конец. Не то, что студенческий список наверняка победит. И не то, что СНС наверняка получит 47 процентов. Они говорят о чём-то политически гораздо более важном: Сербия пришла к фазе, в которой огромная часть страны хочет перемен, огромная часть держится за стабильность, а никто ещё не объяснил, что смена власти означала бы во внешней политике. И именно это — самый важный вопрос, которого не хватает в сербской предвыборной дискуссии.
Что происходит на следующий день после смены власти? Сохраняется ли военный нейтралитет? Сохраняется ли политика неприсоединения к санкциям против России? Сохраняется ли прежнее отношение к Республике Сербской? Сохраняется ли прежняя позиция по Косову и Метохии? Остаётся ли Сербия страной, которая отвергает политику дипломатической войны с Москвой? Или через шесть месяцев после выборов мы будем смотреть, как российские дипломаты с чемоданами выходят из посольства на Делиградской улице?
Кто считает, что я преувеличиваю, пусть посмотрит на Венгрию. Орбан шестнадцать лет выстраивал особую венгерскую политику в отношении России, блокировал или замедлял часть антироссийских инициатив Европейского союза, сохранял энергетические связи с Москвой и настаивал на венгерском национальном интересе. Затем пришли выборы. Петер Мадьяр победил. Новая власть начала менять внешнеполитический курс, а 8 сентября десять российских дипломатов получили предписание покинуть Венгрию из-за деятельности, которую Будапешт оценил как несовместимую с дипломатическим статусом.
Москва объявила об ответных мерах. А теперь Германия, потому что в данный момент она ещё важнее. Берлин обвинил Россию в попытке атаки дроном со взрывчаткой на аэропорт Лейпциг/Галле 4 августа. Москва эти обвинения отвергает. Правительство Германии решило закрыть российское Генеральное консульство в Бонне и Русский дом в Берлине, а Москва ответила закрытием немецкого Генерального консульства в Санкт-Петербурге и Гёте-института. Пока мы говорим о выборах, дипломатический лёд между Германией и Россией уже трещит под ногами Европы. А что делают немецкие избиратели посреди этой конфронтации?
Шестого сентября AfD в Саксонии-Анхальт получила 43,8 процента голосов. CDU получил 17,2 процента. AfD по сравнению с предыдущими земельными выборами выросла на целых 23 процентных пункта, тогда как CDU потерял 19,9. Сложите AfD — 43,8, Левых — 8,6 и BSW — 5,3, и получите 57,7 процента голосов за три партии, которые, каждая со своего идеологического направления, находятся вне классического немецкого политического центра. Это не протест в два процента. Это не TikTok. Это не статистическая ошибка.
Это избирательное землетрясение. Ещё более жестокие цифры приходят из Мекленбурга-Передней Померании, где голосование состоится 20 сентября. Исследование Infratest dimap от 10 сентября даёт AfD 38 процентов, SPD — 33, Левым — девять, CDU — семь, Зелёным — пять, а BSW — четыре процента. CDU в мае 2024 года имел 21 процент, а сегодня — семь. С 21 до семи. Это потеря двух третей поддержки чуть более чем за два года. И после этого кто-то говорит нам, что проблема в том, что AfD лучше снимает ролики. Нет. Немецкий избиратель смотрит на цены на энергию, миграцию, промышленность, войну, налоги и государственные услуги.
AfD имеет сильную поддержку среди людей наиболее активного трудоспособного возраста, тех, у кого есть семьи, кредиты и работа. Даже миграция не объясняет всего. В Саксонии-Анхальт AfD показывает огромные результаты и в местах, где непосредственный контакт с миграцией значительно меньше, чем в западногерманских мегаполисах. Миграция стала политическим языком более широкого недовольства: почему закрыта школа, почему уехал врач, почему автобус больше не ходит, почему топливо дорогое, почему промышленность слабеет и почему у Берлина есть план для всего мира, но нет плана для моего города?
Но Германия — не изолированный случай. В Австрии последнее измерение ставит FPÖ на целых 38,5 процента. В Румынии сентябрьский INSCOP даёт AUR 39,7 процента, PSD — 18,7, а PNL — 16,3. В Словакии NMS в начале сентября измеряет Прогрессивную Словакию на уровне 21,6 процента, Smer Фицо — 16,2, а национальную Республику уже на 15,6 процента. Другое сентябрьское исследование, Focus, ставит Smer и Прогрессивную Словакию совершенно вровень — по 17,3 процента, тогда как Республика имеет 12,4. Итак, от Германии и Австрии через Словакию и Венгрию до Сербии и Румынии всё дунайское пространство входит в политическую перегруппировку. И именно здесь Сербия и остальная дунайская Европа соединяются.
Огромное число избирателей больше не голосует из восторга, а голосует из страха перед тем, что может сделать другая сторона. В Сербии человек может сказать: «С меня хватит Вучича», — и всё же проголосовать за него, потому что не знает, что придёт после него. В Германии человек может не быть в восторге от AfD, но голосует за неё, потому что хочет наказать политическую систему, которую больше не узнаёт. И всё это происходит в то время, когда Европа входит в крупнейший цикл вооружения за последние десятилетия.
Оборонные расходы государств Европейского союза достигли 418 миллиардов евро в 2025 году, что на двадцать процентов больше, чем годом ранее, а на 2026 год прогнозируется уже 454 миллиарда евро. Закупка военной техники достигла 115 миллиардов евро, тогда как совместные закупки составили 24 процента от общего объёма закупок техники. Европа, таким образом, тратит деньги со скоростью, которая ещё несколько лет назад была немыслимой, но деньги не создают за одну ночь заводы, инженеров, компоненты и производственные линии. Нельзя в понедельник проголосовать за сто миллиардов евро, а в пятницу получить военную промышленность. Одновременно рушится ещё одна европейская догма.
Джорджа Мелони 10 сентября объявила об увеличении внутренней добычи нефти и газа и ускорении выдачи разрешений на разведку, разработку и добычу углеводородов. Обоснование очень простое: если у Италии есть энергия под собственной землёй, почему она должна полностью покупать её за границей? Годами нам объясняли, что нефть — вопрос прошлого. Затем пришёл кризис, цена нефти вновь превысила сто долларов, и одно из крупнейших государств ЕС начало спрашивать, сколько нефти и газа есть у него дома. Почему?
Потому что геополитика в конце концов всегда съедает идеологию. Ормуз находится под давлением, а теперь и Баб-эль-Мандеб становится непосредственным военным вопросом. Хуситы заняли Моху и остров Перим в самом проливе, тогда как саудовский наследный принц Мухаммед бин Салман и Дональд Трамп обсуждали возможную американскую военную помощь. Согласно американским сообщениям, бин Салман дважды просил об американских ударах по хуситам, а Трамп отказал и предложил разведывательную и другую поддержку.
Несколько относительно дешёвых дронов и ракет сегодня могут поставить под угрозу нефтепровод, порт или нефтеперерабатывающий завод стоимостью в миллиарды долларов. Тот же урок приходит из Украины. Эрик Принс, основатель Blackwater, утверждает, что война сделала российскую армию быстрее, умнее и опаснее. По его оценке, время российского ответа, которое в 2022 году измерялось даже часами, сегодня в определённых ситуациях измеряется минутами. Он также утверждает, что российский прогресс в радиоэлектронной борьбе снизил эффективность части западного оружия. Его конкретные цифры следует рассматривать как его оценку, но одну вещь не может оспорить никто, кто понимает армию: Россия сентября 2026 года — не Россия февраля 2022 года. Четыре года войны — это четыре года обучения работе с дронами, HIMARS, западной артиллерией, радиоэлектронной борьбой, спутниковой разведкой, ПВО, логистикой и маскировкой.
И поэтому мы подходим к главному вопросу этого текста — к Дунаю! Если война продолжится и если однажды военный вопрос переместится от Донбасса в сторону Одессы, мы больше не будем говорить об одном украинском городе. Одесса означает Чёрное море. Одесса означает украинский выход к морю. Одесса означает Молдавию. Одесса означает Приднестровье. Одесса означает Румынию. И Одесса означает Дунай. Если бы российская армия однажды достигла устья Дуная, Россия вышла бы непосредственно к пространству у Румынии, члена НАТО. Молдавия за одну ночь получила бы совершенно иное геополитическое положение, а Приднестровье из изолированного анклава стало бы частью совершенно нового стратегического уравнения. Посмотрим тогда на Дунай от начала до конца. В Германии AfD получает 43,8 процента в Саксонии-Анхальт. В Мекленбурге-Передней Померании она находится на уровне 38. В Австрии FPÖ имеет 38,5.
В Словакии Республика растёт до 15,6 процента в одном из последних измерений, тогда как Smer Фицо по-прежнему остаётся одной из ключевых политических сил. Венгрия после смены Орбана выслала десять российских дипломатов. В Сербии есть одно исследование, в котором СНС ведёт 47,2 против 31,5, и другое, в котором студенческий список ведёт 44,9 против 35,7. В Румынии AUR имеет 39,7 процента. А на восточном краю того же пространства идёт война, возможный выход которой к Одессе мог бы привести Россию к Дунаю. Вот в чём история.
Не TikTok. Не политический маркетинг. Не ежедневные заявления. Дунайское пространство политически и геополитически перегруппировывается у нас на глазах. Поэтому Сербия не имеет права идти на выборы так, словно выбирает председателя местной общины. Каждый, кто претендует на власть, должен до выборов ответить на конкретные вопросы: введёт ли Сербия санкции против России? Останется ли она военно нейтральной? Будет ли российским дипломатам гарантировано нормальное дипломатическое присутствие, пока они соблюдают законы Сербии и Венскую конвенцию? Продолжится ли энергетическое сотрудничество с Россией? Устоит ли Сербия перед давлением вступить в НАТО? Останется ли она рядом с Республикой Сербской? Останутся ли Косово и Метохия вопросом сербского суверенитета, а не ценой какого-то нового «геополитического пакета»?
Народ имеет право получить эти ответы до голосования. Потому что Венгрия показала нам, что может измениться за несколько месяцев. Германия показывает нам, как быстро может распасться старый избирательный порядок. Италия показывает нам, как быстро зелёная догма может уступить место национальной энергетической безопасности. Россия показывает нам, насколько может измениться армия после четырёх лет настоящей войны. Йемен показывает нам, насколько дрон и ракета могут повлиять на мировую цену нефти. А Дунай показывает нам, где все эти линии сходятся.
Поэтому вопрос сербских выборов заключается не только в том, останется Вучич или уйдёт.
И вопрос не в том, любит ли кто-то или не любит студентов, СНС или оппозицию. Вопрос в том, чем будет Сербия на следующий день после выборов. Останется ли она государством, которое разговаривает с Москвой, Брюсселем, Пекином и Вашингтоном, а решения принимает в Белграде? Или кто-то превратит желание части народа к переменам в изменение геополитической идентичности Сербии? Венгры проголосовали, и через несколько месяцев десять российских дипломатов были высланы. Германия закрывает российское консульство, и его сотрудники должны уехать.
А Сербия идёт на выборы. Поэтому вопрос, который я сегодня задаю, не является ни теоретическим, ни риторическим: начнут ли после сербских выборов российские дипломаты в Белграде тоже паковать чемоданы именно в тот момент, когда российская армия могла бы появиться на Дунае? Если существует возможность, что ответ будет «да», сербский народ имеет право знать это до того, как проголосует. После выборов будет поздно. Поэтому для меня, как председателя Сербской лиги, эти выборы — не вопрос политической математики и числа депутатов. Они — вопрос государственного курса Сербии во время, когда меняется всё пространство вдоль Дуная от Германии до Чёрного моря.
Власти могут меняться, партии могут расти и падать, но существуют государственные интересы, которые не должны зависеть от результатов одних выборов. Сербия после выборов должна остаться военно нейтральной, должна защищать Республику Сербскую и Дейтонское соглашение, должна продолжить борьбу за Косово и Метохию как часть своей государственной территории, должна укреплять Вооружённые силы Сербии, отечественную оборонную промышленность, энергетическую и продовольственную безопасность и должна проводить внешнюю политику, направление которой определяется в Белграде. Особенно ясно хочу сказать, что Сербия должна любой ценой сохранить стратегический союз с Россией. Не потому, что Сербия должна проводить российскую политику, а потому, что это сербский национальный интерес.
Россия — постоянный член Совета Безопасности ООН, государство, позиция которого имеет огромное значение для вопроса Косова и Метохии, наш важный энергетический партнёр и страна, с которой сербский народ имеет глубокие исторические, духовные и цивилизационные связи. В момент, когда геополитическая карта Европы вновь перерисовывается, было бы безответственно, если бы Сербия сама разрушила одну из своих важнейших международных опор. Поэтому после выборов не должно быть санкций против России, высылки российских дипломатов ради политического доказательства Брюсселю, разрыва стратегических энергетических отношений или постепенного втягивания Сербии в НАТО. Сербия одновременно должна разговаривать и торговать с Европейским союзом, развивать стратегическое партнёрство с Китаем, строить рациональные отношения с Соединёнными Штатами и сотрудничать с каждым государством, которое уважает наши интересы.
Национальная политика не означает изоляцию. Она означает, что у Белграда есть много партнёров, но ни одного хозяина. В таком мире Сербии нужно меньше идеологии и больше государственного хладнокровия. Нам нужна сильная армия, собственная энергия, продовольствие, промышленность, демографическое возрождение и дипломатия, которая знает, чего хочет. Мы не должны позволить кому-либо снова поставить нас на линию фронта между Востоком и Западом. Сербы в течение двадцатого века слишком много раз оплачивали чужие геополитические счета.
Поэтому моё послание перед выборами заключается не в том, что Сербия должна выбирать между Востоком и Западом. Сербия должна выбрать себя. А выбрать Сербию сегодня означает беречь друзей, которые нам нужны, не отказываться от России, когда кто-то этого от нас потребует, не сдавать Косово и Метохию за обещание лучшего европейского будущего, не оставлять Республику Сербскую без поддержки и не позволить, чтобы сербская армия завтра стала частью чьего-либо похода на Восток. Но если тема этого текста — Дунай, тогда существует ещё один вопрос, о котором сербская политика не имеет права молчать. Дунай входит в Сербию не у Белграда. Он входит в Сербию через Сербскую Воеводину. И если мы говорим о политической перегруппировке всего дунайского пространства, тогда Сербия прежде всего должна знать, что происходит в её собственном дунайском пространстве. Этот вопрос — Сербская Воеводина! Сербская лига — патриотическая политическая партия, штаб-квартира которой зарегистрирована в Нови-Саде, в сербской Воеводине, и именно поэтому мы годами предупреждаем, что вопрос политического и идентичностного отдаления Воеводины от остальной Сербии нельзя рассматривать как маргинальную тему.
Моя политическая оценка заключается в том, что в течение предыдущих десятилетий было сделано многое для создания политических, идеологических и идентичностных предпосылок для ослабления связей Воеводины с Сербией и что существуют политические круги, конечной целью которых является однажды довести этот процесс до вопроса государственного разделения.
Двадцать два месяца назад сама государственная власть в Белграде публично говорила об опасности сепаратистских тенденций и попыток дестабилизации Воеводины. Если эта оценка тогда была серьёзной, я задаю простой вопрос: что изменилось за двадцать два месяца? Исчезла ли опасность? Исчезли ли организации, политические интересы и внешние факторы, на которые тогда указывали? Если нет, почему сегодня об этом вопросе почти больше не говорят? Государство не может объявить какую-либо опасность стратегической, а затем двадцать два месяца спустя перестать о ней упоминать без объяснения того, что оно тем временем сделало для её устранения.
Поэтому у меня складывается впечатление, что линия политической обороны Сербии с её севера постепенно была отведена к Белграду и, символически, вплоть до места, где Сава впадает в Дунай. Я утверждаю это не как военный факт, а как политическую метафору опасного отвода государственного внимания от Воеводины. Сербия не должна защищать свой суверенитет лишь тогда, когда политическая проблема дойдёт до Белграда.
Государственный суверенитет защищается в Призрене, Суботице, Сомборе, Кикинде, Зренянине, Вршаце, Сремска-Митровице и Нови-Саде в той же мере, что и у впадения Савы в Дунай. В этом контексте и прилёт Владимира Зеленского самолётом в белградский аэропорт в Сурчине для меня имеет сильную политическую символику. Не потому, что одна посадка самолёта доказывает какой-либо план против Сербии — утверждать это было бы несерьёзно, — а потому, что она показывает, насколько геополитический центр внимания смещается к Белграду в момент, когда Сербия должна думать о том, что происходит на всём её северном и дунайском пространстве. Государственная политика не должна видеть Сербию только до Сурчина и места впадения Савы в Дунай. Она должна видеть Сербию до Хоргоша, Бездана, Кикинды и каждого села на её северной границе.
Сербия после выборов должна знать свои красные линии: никакого признания так называемого Косово, никакого ослабления Республики Сербской, никакого политического отделения Воеводины, никакого отказа от военного нейтралитета и никакого разрушения союза с Россией. Выборы пройдут. Но государство должно остаться. И если выборы в государствах Дунайского бассейна действительно означают начало новой политической эпохи в Европе, тогда Сербия не должна войти в эту эпоху как чужой придаток. Она должна войти как своё собственное государство.
И поэтому линия защиты сербского национального интереса не должна проходить у впадения Савы в Дунай. Она должна быть на каждой границе Сербии, в каждом сербском институте и в сознании каждого будущего правительства в Белграде. От Косова и Метохии до сербской Воеводины, от Дрины до Дуная, государство не оставляют пядь за пядью. Государство сохраняют целиком.
Александр Джурджев,
Президент Сербской Лиги
